Дек 5

Детство (Практические материалы). Семинар 1

Пятница, Декабрь 5, 2008 / Новости

А теперь, собсно, и практика.

Начну с вопроса сколь предсказуемого, столь и риторического: какое же детство без горшка? Самый яркий и милый сердцу символ первых нескольких лет жизни – наряду с ползунками, погремушками и сосками – ударение на «о». И настолько мил мне этот символ был, настолько мил, что убедить меня сменить его на унитаз родителям удалось только годам к шести, да и то потому, что я пошел в школу. А ходить одновременно в школу и на горшок – моветон.

Но это уже было потом, потом… А пока мне всего пять лет, и высшее наслаждение для меня – сделав свои горшочные дела, не вставать, а вместе с горшком ползти в зал, дабы сообщить родителям, что у меня все хорошо. Особенно весело было, если у нас в то время сидели гости. Ребенком я был очень вежливым, и если в зале обнаруживалось больше двух туловищ, я здоровался, вел светские беседы и чинно полз обратно.

И вот – школа… Впрочем, надо отметить, что нежелание слезать с горшка было обусловлено не только стремлением подольше продлить детство, но и банальной боязнью унитаза, а точнее – его центральной части. О, эта огромная круглая дыра… Каким узким смотрелся по сравнению с ней ободок, на который предлагалось садиться. Как на нем вообще можно удержаться – я не понимал. Соответственно, выработался страх быть засосанным, намертво застрявшим и похороненным заживо вместе с унитазом ввиду невозможности быть извлеченным оттуда. Помню ту предшкольную неделю… Мою комнату осаждали с родителями с боевым кличем «Уже большой, уже пора!» Я отбивался что есть мочи (к месту сказать, что ударение снова на «о»), кидался горшком (чаще всего пустым), бил ультразвуком, делал растяжки из колготок. Но в итоге был побежден и приучен к унитазу. Чему сейчас, конечно же рад, потому как ходить одновременно в институт и на горшок – моветон еще больший.

Из того, что меня страшили унитазы, не нужно делать вывод, что я был трусливым ребенком. Совсем нет. Вот темноты я, например, не боялся. А чего ее бояться, если она снаружи, а я – тут, под столом?

Дитем я был не только смелым, но и чувствительным. Плакать и обижаться для меня было так же естественно, как на тот самый горшок ходить. Не обиделся ни разу – сутки прошли даром. И даже если за целый день не случилось чего-то достойного моих слез, то ночью я все равно плакал в подушку – от несовершенства мира.

Помню, какой поток слез у меня вызвало известие, что розовый – цвет девочек (Да-да, мое детство – это то время, когда нытики еще не объединились и не объявили миру, что их теперь надо звать “эмо”). Дело было накануне первого сентября. Я тогда стоял в магазине, хлюпал носом и тянул лапки с ярко-розовому рюкзаку в то время, как мама протягивала мне совершенно некрасивый синий. На пару с продавщицей они убедили-таки меня взять синий, но весь путь домой был отмечен моими слезами, как путь Гензель и Гретель – хлебными крошками.

Помимо богатого душевного мира присутствовала во мне и такая черта, как впечатлительность. Только навскидку могу вспомнить две фразы, которые повергли меня в сильнейший шок. Запомните, будущие мамы, папы и троюродные тети по материнской линии: никогда не вываливайте на ребенка информацию, к которой он не готов. И, тем более, не говорите ему что-то важное как бы между прочим, вскользь. Посадите ребенка на колени, загляните ему в глаза, справьтесь о самочувствии. Одной рукой поглаживайте его по спине, во второй держите шприц, чтобы в случае, если откровение окажется для ребенка невыносимым, помочь ему успокоиться.

Первую из этих фраз я услышал в школе, в самый первый день. Учительница – женщина, которую я очень люблю и вспоминаю с ностальгической улыбкой до сих пор – тогда сказала:

-Откройте тетрадки и напишите с красной строки первое сентября…

Минуты две я добросовестно искал в тетрадке красную строку. Как назло, все строки были белые. Я полистал тетрадку (много времени это не заняло – 12 листов, как никак), но везде одна и та же картина, меня совершенно не устраивающая. Больше всего меня пугало не то, что я не мог найти красную строку, а то, что все остальные ее, кажется, нашли, потому что дружно начали водить ручками по тетради.

У меня началась паника: мне было шесть лет, а вокруг – практически сплошь семилетки. Меня вообще не хотели в школу брать: говорили, что еще слишком мал. Но я их чем-то впечатлил… Не помню. Может, стихи Достоевского наизусть прочитал. Ну и учителя, доселе даже не знавшие, что Федор Михалыч писал стихи, не смогли устоять. Не помню, в общем, врать не буду. И вот теперь я почувствовал, что мне бы еще годик в детском саду посидеть, поискать красную строку…

Кончилось все тем, что я в отчаянии принял за красную строку вертикальную линию, проходившую в двух сантиметрах от края листа (более известна как «поля») и начал писать печатными буквами справа налево.

Учительница была впечатлена. Первая страница моей первой в жизни тетради попала на доску почета, а мне была предложена должность директора школы по креативному мышлению, от которой я ввиду природной скромности, естественно, отказался.

Вторая фраза была произнесена мамой – человеком, от которого я такого подлого удара ожидал в последнюю очередь. Была произнесена в ничем не примечательный день, ничем не примечательным, совершенно будничным тоном…

-Игорь, если я на обед сделаю ленивые голубцы, ты будешь есть?

Сердце Игоря наполнилось невыразимой скорбью и он дрожащим голосом спросил:

-Мааам… А что, ленивые голубцы настолько ленивые, что им лень улететь, даже когда их едят?

И пока мама хохотала, я чуть не плакал, представляя, как буду есть несчастных пернатых созданий – не шевелящихся, а лишь умоляюще курлыкающих в ответ на каждый укус… Немножко поиздевавшись надо мной, мама все же открыла правду. От облегчения я проглотил даже две штуки, хотя еще минуту назад мне казалось, что к пище не прикоснусь до переизбрания Горбачева.

С тех пор я с удовольствием ем ленивые голубцы и доверяю только Рафаэлю из «Черепашек Ниндзя».

Примерно в том же светлом возрасте шести лет мне привили привычку, которая мне очень мешает в гостях.

Эй вы, поколение чайных пакетиков – пакетиков, которые разве что сами чай в кружку не наливают! Знаете ли вы, что такое заварка из чайника? Пропускающаяся хоть через пять ситечек, но неизменно остающаяся на дне кружки? Увы, значительную часть детства я провел в деревне, где каждая чайная церемония неизменно начиналась с безуспешной фильтрации чая, после которой дно кружки было покрыто не очень аппетитными чаинками. Ребенком я был, скажем так, избирательно брезгливым: мог с одинаковой долей вероятности как съесть поднятое с пола, так и впасть в отчаяние при виде кожурки от помидора. Вот и чаинки я эти не переваривал, кажется, на генетическом уровне.

Сейчас я избавился почти от всех детских привычек. Даже в зал на горшке не выползаю. Неудивительно, ведь мне через две недели уже 20. Но вот чай до конца я до сих пор не допиваю. Равно как и не вынимаю из кружки ложку после того, как размешаю сахар, но это уже совсем другая история.

Так что заваривайте чай, люди. Закаляйтесь.

А своего ребенка я буду с трех лет кормить заваркой с ложки. Прямо всухую, без чая. И вырастет он у меня большим и сильным.

Метки: Когда-то...